ДЕТСТВО

Чтобы понять, почему я тогда не развернулась у закрытой двери или не ушла, когда увидела его в тяжёлом состоянии, нужно вернуться лет на двадцать назад — в моё детство.
Родилась я в Магадане и прожила там до одиннадцати лет — детство, если честно, было самым счастливым в моей жизни. Мама, папа, бабушка с дедушкой отдавали себя семье полностью: каждое лето мы куда-то ездили, дедушка возил меня на рыбалку, на охоту, учил стрелять и лазать по сопкам. Я до сих пор такая — многогранная, как сама шучу, — только благодаря им.
Воспитывали меня и в строгости, и в свободе — кнут и пряник, как говорится, — но самая главная ценность, которую мне передали: всё для семьи. И вместе с этой ценностью — главное правило, которое привил мне дедушка: «держать марку». Смысл простой: если больно, переноси это в себе, боль не должна выходить за рамки семьи. Дома, за закрытой дверью, можно было хоть об стену биться. А на людях — нет: не жаловаться, не сдаваться, не ломаться, что бы ни происходило, идти до конца — то есть «держать марку». И я до сих пор следую дедушкиному правилу.
Потом был переезд в Новосибирск, школа, поступление в медицинский колледж на фельдшера, во время учёбы работа в стоматологической клинике ассистентом хирурга — в общем, обычная жизнь. А потом началась мобилизация, и я решила стать волонтёром-медиком.
Что меня подтолкнуло? Я даже не знаю: возможно, зов сердца, а может быть, тот факт, что стали погибать уже не абстрактные люди из новостей, а мои друзья, и мужья моих подруг стали возвращаться с тяжёлыми ранениями. И я тогда поняла, что не могу остаться в стороне.
Готовилась ли я морально к тому, что увижу? Нет. Честно, к этому невозможно подготовиться. Когда приходишь в военный госпиталь и видишь настолько разные и тяжёлые ранения, становится очень страшно даже врачам и медсёстрам, которые работают там годами.
Окончательное решение созрело в одночасье после звонка подруги: её муж лежит в московском госпитале, и через неё я узнала, что там же — ещё несколько знакомых. Я купила билеты, собрала деньги, лекарства, одежду —

Пятнадцать минут молчания

Мы, кстати, были знакомы и раньше — задолго до этой встречи. Я тогда была студенткой медицинского, а он ещё курсантом военного училища. Общались как друзья, ничего серьёзного, между нами, тогда не было и быть не могло — у каждого были свои отношения и своя жизнь.
Когда же я открыла дверь его палаты и, спустя много лет, увидела его, я испытала шок и ступор. Он не сразу понял, кто перед ним. Да и я не сразу поняла, что передо мной старый знакомый — тот самый курсант. Передо мной лежал совсем другой человек: гемопневмоторакс обоих лёгких, пуля в сантиметре от сердца — там она и осталась до сих пор.

У него было множество трубок, дренажные банки, он был бледный, худой — с тем самым взглядом «на тысячу ярдов». Но он был в сознании.
И я помню, как мы просто стояли — вернее, он лежал, а я стояла, в разных концах палаты — и смотрели друг на друга, наверное, минут пятнадцать, прежде чем заговорили. Точнее, он заговорил. А я слушала — и физически чувствовала каждое его слово, будто это не он, а я сама, проживала весь его путь до и после ранения.

Когда он рассказал, как очнулся в госпитале и спросил у врачей, почему он не чувствует ног, у меня буквально похолодели ноги, и я вся затряслась — несмотря на то что в палате было тепло. Все его чувства я примерила на себя настолько сильно и полно, что потом две недели не могла нормально спать — снились выстрелы, крики, будто это в меня стреляют и в меня летят осколки.
Но свои эмоции я перед ним старалась контролировать. Каждый раз, перед тем как зайти в палату, я понимала: ему и так тяжело, а если я сейчас раскисну, будет ещё хуже. Вот так и заходила — ком в горле, но в голове держала мысль: Держись. Нельзя. И я весь день держалась, а срывалась уже ночью, в отеле, за чашкой чая, — и однажды прорыдала всю ночь напролёт. А наутро как ни в чём не бывало снова ехала к нему, покупала его нелюбимый — как выяснилось потом — крабовый салат, который он мужественно ел, говоря, что обожает.
А через четыре дня — обратный билет, домой, в Новосибирск, к бабушке. Но дома оказалось хуже, чем в госпитале: я не находила себе места — не понимала, чем заняться, о чём думать, ведь он лежит там один, а я здесь. Мне было по-настоящему тяжело, ночами не спалось, я пыталась загрузить себя работой, домашними делами — что угодно, лишь бы отвлечься.
Знакомые пытались меня отговорить: «Зачем тебе, молодая, гробить жизнь на инвалида? У тебя всё впереди». А я молчала, но именно после одного из таких разговоров я не выдержала, купила билет на последние деньги и, никого не предупредив — даже самого Кирилла, — полетела в Москву под Новый год. Это был такой мой маленький новогодний сюрприз.
Единственным, кто знал о моём приезде, был его отец — я написала ему, попросила помочь пройти в госпиталь: тогда пускали либо официальных волонтёров, либо жён и родителей. Он приехал в пять утра в аэропорт, забрал меня, сказал всем в госпитале, что я его жена, и провёл в палату. Кирилл притворился спящим, а когда его отец ушёл — просто обнял меня и поцеловал. Тогда я поняла, что, кажется, сделала правильный выбор. Билет, впрочем, я купила туда и обратно: понимала, что должна вернуться — у меня была своя семья, а Кириллу я тогда официально была никем. Развязка же наступила шестого января — на исходе почти недели, которую мы провели вместе на новогодних праздниках. В тот вечер, на ЛФК, он занимался на шведской стенке — весь в трубках и вак-системах. Я сидела на стуле и смотрела: немели ноги, колотилось сердце, к горлу - ком, а к глазам подступали слёзы. И тогда я решилась: сдала билет в Новосибирск и развернула к нему телефон, чтобы показать — билета больше нет.
— Ты правда остаёшься? Ты серьёзно? — спросил он с интонацией, какую я раньше слышала только у детей.
— Да, остаюсь.
И я впервые в жизни видела, как плачет взрослый мужчина — с такой наивной, детской радостью в глазах. Мы обнялись и разревелись прямо в спортивном зале.
Позже рассказали и родителям. Его маму такая перемена, конечно, насторожила — прилетела девушка, ещё и билеты сдала, ещё и остаётся, — подозрительно всё это. Но если бы я оказалась на её месте, я бы тоже отнеслась к такой особе с подозрением: она ведь не знала, что мы были знакомы раньше.
Боялась ли я, принимая это решение, — не самого Кирилла, а той ответственности, которую на себя беру? Да, было страшно. Я уходила в ванную, плакала там в одиночестве и думала: «Господи, на что я согласилась». Но я знала: если даёшь человеку искру надежды, нельзя её отнимать — либо идёшь до конца, либо не берёшься вовсе.

«Всё. Ты моя жена».

Официальными мужем и женой мы тогда ещё не были, а посещать мужчин в реанимации и в госпиталях разрешали только жёнам и родителям. Именно из-за этого ограничения нам и пришлось поторопиться с оформлением отношений — иначе многие госпитали просто не пускали бы меня к нему.
Первое время помогал, в основном, его отец (он военный), который однажды буквально настоял, чтобы меня пропустили, сказав всем, что я жена сына и что все обязаны меня пропускать, — дальше уже сами медсёстры и охрана меня запоминали и пускали. Один охранник как-то спросил, почему у «жены» такое тонкое кольцо, не похожее на обручальное (я за спиной сняла обычное кольцо с одного пальца и надела на безымянный), — пришлось выкручиваться, что я просто люблю тонкие колечки. Не знаю, поверил он или нет, но пропустил меня к Кириллу и больше не останавливал. И именно благодаря таким людям, которые шли навстречу, я могла оставаться рядом с ним.
А предложение он сделал мне дважды. Первый раз — в шутку, буквально через неделю после того, как я осталась с ним в Москве: на занятии ЛФК нас угостили конфетами, он скрутил из фольги колечко и спросил: «Выйдешь за меня?» Для вида немного «помялась», но, конечно, согласилась. Все вокруг зааплодировали, это было очень трогательно. Это колечко я храню до сих пор.
А по-настоящему — спустя пару месяцев, в четыре утра. Он не спрашивал. Просто надел мне на палец кольцо и сказал: «Всё. Ты моя жена». Кольцо ему помогли купить и тайно пронести в госпиталь волонтёры, а чтобы я не узнала, он прятал коробочку под подушкой — доставал только когда я отходила стелить постель.
Расписали нас быстро: заявление подали через «Госуслуги», документы привезли прямо в госпиталь. Сотрудница, которая их привезла, спросила меня, кажется, раз семь: «Кристина, вы точно уверены, что хотите замуж за этого человека? Он же на коляске?». Но я ни разу не сомневалась в своем решении — каждый раз отвечала одно и то же: да, хочу.
Помню, как в тот момент, когда мы зашли к Кириллу - он стоял в вертикализаторе, я подбегаю к нему, протягиваю бумаги и кричу — «подписывай быстрее, у неё рабочий день заканчивается», — мы подписали документы, в то время, когда еще одна семейная пара в том же спортивном зале занималась ЛФК. Нам сказали: «Поздравляю, можете поцеловаться» — и после, мы остались вдвоём с этой розовой бумажкой в руках, не очень понимая, что теперь с ней делать. Ничего, впрочем, между нами, не изменилось — те же лучшие друзья, та же искренность, та же реабилитация, только теперь мы официально муж и жена.

Марафон реабилитаций

Дальше начался наш марафон — несколько лет одной большой реабилитации. Начиналось всё в Госпитале ветеранов войн в Москве, где Кирилл пролежал около полугода и где была очень хорошая физиотерапия. Потом нас выписали в пятый филиал госпиталя Вишневского, в Сергиевом Посаде, — это оказался госпиталь совсем не для колясочников: попасть даже в санузел было тяжело, никакой реабилитации там не было. Меня оттуда, единственный раз за всё время, буквально выгоняли — ухаживающим родным находиться рядом с тяжёлым пациентом там было не положено. Я писала во все инстанции, каким только могла людям, лишь бы нас перевели, — и добилась перевода во второй филиал, в Химках.

Там начался настоящий хардкор в реабилитации: локомат — робот, имитирующий ходьбу, к которому пристёгивают ноги на беговой дорожке, — миостимуляция и даже нейроинтерфейс: шапочка, которую надевают на голову, человек закрывает глаза, представляет, что идёт, — и специальные ботинки на ногах начинают двигаться. Я видела это своими глазами, и это было потрясающе.

Дальше была путёвка в санаторий в Крым — бассейн, лечебные грязи, воды. Там мы впервые окунулись в море: я не умею плавать, и когда Кирилл на руках заплыл за буйки, у меня случилась настоящая паника — если он не умрёт в больнице, то утонет в море, а я ничего не смогу сделать. Слава Богу, обошлось.
После Крыма — снова второй филиал, потом консультация в Центральном госпитале Вишневского у главного ортопеда всех военных госпиталей: тот сказал, что операцию не сделают, пока Кирилл не встанет, — а я тогда не понимала, как он встанет, если суставы не сгибаются из-за окостенения. Тогда же нам прямо сказали: «Операция очень кровавая, и есть риск, что он может не выжить». В общем, продолжался ежедневный «день сурка» с поиском возможностей поставить Кирилла на ноги, при этом не ухудшив его физическое и моральное состояние.

Перелом наступил в Краснодаре, куда мы переехали в конце 2023 года — тогда удалось попасть в краевую больницу к хирургам, которые согласились на две сложнейшие операции: удалить костные наросты с обоих тазобедренных суставов.
Первая длилась девять часов. Меня тогда выгоняли с поста и главврач, и медсёстры — я не уходила. Не могла себе позволить уйти из госпиталя, пока он там, в операционной. Когда наконец позвонил врач и сказал: «Кристина, ты в палате? Нам нужно поговорить», — у меня всё внутри оборвалось, особенно из-за голоса, которым мне это сказал врач. Но всё оказалось хорошо, операция прошла успешно — с одной ноги врачи убрали около двух килограммов костных наростов.
И тогда же произошёл ещё один забавный момент: он, ещё не до конца отойдя от наркоза, открыл глаза и спросил: «Ты выйдешь за меня?» Я ответила: «Чернусов, мы уже в браке, но я всё равно за тебя выйду». И он снова отключился.

Пролежав недолго в реанимации, он вернулся домой, но начались осложнения — кровотечение в ноге. Я каким-то чудом довезла его на такси в больницу — снова операционная, снова реанимация, куча дренажей. Оказалось, что у него был сломан крестец, о котором раньше никто не знал, потому что перелом никак себя не проявлял, — поставили аппарат внешней фиксации, месяц он с ним пролежал, потом его сняли.
Самым страшным моментом за всё это время была ночь, когда я проснулась рядом с ним в госпитале — я спала всё это время на кушетке — и дотронулась до его руки: она была холодной, сам он лежал почти синим. В долю секунды я оказалась в ординаторской: «У меня Кирилл умирает, сделайте что-нибудь». Оказалось — сепсис. Врачи его вытащили. Тогда я вспомнила фразу, которую всегда повторял дедушка: «Не сегодня. Всё плохое — не сегодня».
Финальная операция прошла совсем недавно — та, к которой мы шли четыре года. Хирург честно предупредил: шанс не выжить велик. Я даже сказала Кириллу: «может, откажемся?» Он ответил коротко: «Нет. Делаем. Для чего я здесь?»
Операция шла два часа, которые мне казались вечностью. Когда всё закончилось, и Кирилл впервые нормально сел в коляске, на его лице снова было то самое детское счастье — то же, что и в новогоднюю ночь, когда я сдала билет.

Не железная, но «держу марку»

Всё это время рядом с образом стойкой героини жил обычный человек, которому тоже бывало физически и морально плохо. Я не скажу, что я железная. Пиков было немного — раза два за всё время, и связаны они были не только с состоянием Кирилла, но и с давлением со стороны: разговорами, осуждением, усталостью от чужих ожиданий. Один из таких пиков закончился тем, что я встала под обжигающе горячий душ и разрыдалась так, что ошпарила себе спину, не заметив температуры воды. Всё, что во мне кипело, тогда просто вылилось наружу — слезами и этим самым горячим душем.
Ссоры с Кириллом тоже случались — усталость, боль, взаимные обиды. Мирились неизменно одним способом: садились пить чай. Это тот случай, когда с человеком даже приятно помолчать.
Но я не сдавалась: помимо того, что у меня было медицинское образование, я училась работать с пролежнями и зонами гиперчувствительности спинальных пациентов — местами, где даже дыхание рядом с кожей ощущается как ожог. Доставала медицинскую литературу, в том числе на латыни, сидела с ней ночами, с переводчиком. Изучала всё то, что, по моему мнению, может помочь Кириллу в восстановлении. Врачи и инструкторы, видя во мне не жену, а почти коллегу, делились со мной своими учебными материалами.
Кроме того, меня не обошла стороной и обычная повседневная рутина — смена белья, купание. До встречи со мной Кирилл полгода не был в ванне, только обтирался: двум хрупким медсёстрам было физически не под силу поднять тяжёлого пациента. Я нашла в одном из госпиталей свободную ванну, купила резиновую уточку — и он «кайфовал» в тёплой воде почти час. Были, конечно, и неловкие моменты: не каждому взрослому мужчине приятно, когда его подмывают. Справлялись разговором и шуткой: «Я врач, ты пациент, вперёд».
Сегодня, спустя годы после того разговора в тишине больничной палаты, я честно могу сказать: я изменилась. Стала жёстче, менее эмпатичной к чужим жалобам, более закрытой. Самый большой мой нынешний страх — не за мужа, а за себя: что будет с ним, если однажды заболею я сама. Я для него человек номер один в плане лечения и благополучия.
Планы у нас простые и одновременно огромные: достроить дом, родить ребёнка — и не одного. Не падаем духом, друг за дружку держимся, шутим друг над другом.
Женщинам, которые сейчас проходят через похожее, я говорю одно: на женщинах всё держится, мы как пуговки. Если зачахнем мы — зачахнут и наши половинки. И главное: не бояться, не опускать руки. Разговаривать, а не уходить по-английски. И если решение принято — идти до конца и держать марку, как учил меня в детстве дедушка.