19 мая 2024 года я шла домой по улице, когда пришло сообщение от знакомого волонтёра: «Не переживай, Сашу ранило, но всё в порядке, эвакуировали. Подробностей пока нет, знаем только, что ранение в голову».
Внутри всё оборвалось. Ранение в голову — сразу мысли, что это одно из самых тяжёлых ранение, какие вообще бывают. В голову начали лезть самые плохие мысли, а страшнее всего то, что я не знала ничего: ни в каком он состоянии, ни где он сейчас, ни кто с ним рядом.
Я стала звонить его командирам — но по большей части никакой конкретики они дать не могли, говорили только, что состояние тяжёлое. Тогда за дело взялась моя мама: у неё сестра военнослужащая, и через неё мы вышли на врача в госпитале, куда доставили Сашу. Мама не стала рассказывать мне всё как есть. Сказала только одну фразу: «Маша, там всё очень плохо».
Что случилось на самом деле, я узнала позже, со слов его сослуживцев. Ребята уже собирались уезжать, он был на броне, когда прилетела высокоточная ракета. Осколок ударил ему в голову, он мгновенно потерял сознание. Ему оказали помощь на месте и сразу отправили на эвакуацию — крови он потерял так много, что боялись не довезти. Но довезли — в госпиталь в Симферополе, где ему сделали трепанацию черепа. Я хотела выехать сразу к нему, но мне сказали, что лучше дождаться, когда его бортом отправят в Москву, чтобы мы не разминулись

Осколок

И через две недели его перевели в реанимацию, в госпиталь Н.Н.Бурденко, в Москву. Я выехала из Нижнего Новгорода в тот же день. К нам присоединились его сестра с супругом — из Севастополя, и мама — она прилетела из Казахстана. Дорога в поезде превратилась в бесконечное прокручивание худших сценариев: а вдруг не успею; а вдруг там уже совсем другой человек.
Когда приехали в госпиталь Н.Н.Бурденко, нам выписали пропуск в реанимацию, а дежурный врач вызвала к себе — рассказала, что ранение крайне тяжёлое, что у военных градация состояния отличается от гражданской, и что по гражданским меркам это, скорее всего, критическое состояние. Прямых слов «готовьтесь к худшему» или «шансов у него нет» никто не произнёс. Нои без слов было понятно, что мне хотели сказать.
К слову: тогда, 9 апреля, когда мы расписывались во время его короткого отпуска, мне казалось, что это простая формальность. А через шесть недель именно эта бумажка дала мне то, чего не давало ничто другое, — право вообще стоять у двери, за которой находился мой муж. Я была уже не невеста, не подруга, а жена. Только поэтому меня туда и пустили.
Перед входом сопровождающий предупредил меня: «Главное — не плакать, они всё чувствуют, даже если кажется, что без сознания». И я зашла в палату.
В палате было трое. Все — в трубках, все подключены к аппаратам. Когда я увидела мужа — забинтованная голова, куча проводов, аппарат ИВЛ вместо собственного дыхания. Первой и единственной моей мыслью был страх. Не горе, не отчаяние. Именно страх, страх неизвестности: а что будет дальше?
А затем, я просто стала приходить к нему каждый день (мне не разрешили круглосуточно находиться с ним в палате) и проверяла каждый его состояние: «Саша, сожми руку один раз» — сжимал. «Два раза» — сжимал два раза. «Погладь ладонь» — гладил. И в этот момент я поняла главное: мозг работает, значит, шанс есть, и я его вытащу.

Его диагноз оказался страшнее, чем я могла представить: крупный осколок застрял прямо в мозге и там остался — достать его так и не смогли. И, ко всему прочему, аневризма — сосуд в голове, раздувшийся в мешочек с кровью, разрыв которого мог привести либо к мгновенной смерти, либо к ещё большему ухудшению его состояния. Прооперировать её сразу было нельзя: мешал отёк мозга — к сосуду физически нельзя было подобраться.
И при таком его состоянии у меня начались психологические качели. Вроде бы человек выходит из комы, открывает глаза, начинает что-то понимать — а радоваться этому по-настоящему нельзя, потому что где-то внутри головы находится то, что в любой момент может разорваться и он умрёт.
Но через время произошло маленькое чудо: когда отёк спал, сосуд просто выпрямился — без всякого хирургического вмешательства. И то, чего я боялась больше всего, просто перестало существовать.

Московский медицинский клинический центр «Вороновское» — это не больница в привычном смысле, а огромный комплекс ангаров на Калужском шоссе, поделённый на блоки. Он настолько большой, что ориентироваться приходилось буквально по карте. В самой же реанимации — длинный коридор, а вдоль него палаты с большими окнами: идёшь и видишь десятки ребят в тяжелом состоянии: кто-то кричит, кто-то плачет, а кто-то… Спокойно смотреть на то, что происходит за этими окнами, я так и не научилась.

Именно там ко мне подошла медсестра и сказала фразу, определившую всё, что случилось дальше: «Если хочешь, чтобы твой муж ходил, ты должна сама начать с ним заниматься». Но у меня не было никакого медицинского образования, чтобы понимать, с чего нужно начать его реабилитацию. Тогда я открыла интернет и начала искать всё, что связано с восстановлением после черепно-мозговой травмы. И довольно скоро поняла: по характеру травмы и по логике восстановления его случай очень похож на реабилитацию после инсульта. В общем, вооружившись интернетом и советами врачей, я приступила к реабилитации мужа.

Он тогда не мог сделать вообще ничего сам. Я переворачивала его, сажала, разминала, крутила. Занималась с ним гимнастикой — потому что при параличе развивается спастика, и если не растягивать мышцы каждый день, наступает контрактура: сухожилия укорачиваются, и конечность просто перестаёт разгибаться навсегда. В соседних палатах я видела к чему это приводит: там были ребята, с которыми никто не занимался, — их ноги были подтянуты к груди и разогнуть их уже было невозможно.

Стратегию в его реабилитации я также выбрала сама, интуитивно: раз левая сторона парализована, а правая постепенно восстанавливается, значит, нужно сделать правую сильной, чтобы позже опираться именно на неё. Мы играли в маленький мячик через всю палату — простое упражнение, которое стало частью нашей общей борьбы за его тело.

Когда занимались гимнастикой, в том числе, когда сгибала и разгибала ему руки и ноги - ему было больно, очень больно. Он кричал так, что в палату прибегал заведующий реанимацией — выяснить, что происходит. Но я не останавливалась, да и врачи сами говорили — только через боль возможен прогресс и он сможет снова двигаться. И результат не заставил себя ждать.

Именно тогда я сформулировала для себя правило, которое до сих пор считаю самым важным уроком, который я извлекла из реабилитации мужа: нельзя давать слабину и нельзя жалеть. Травмы вроде той, что получил мой муж, — лобно-височные, — сами по себе делают человека эмоционально уязвимым, склонным к жалости к себе. И если те, кто рядом тоже начнут его жалеть, человек просто перестанет бороться.

Поэтому я была жёсткой, порой даже грубой и может быть жестокой. «Нет ничего невозможного», «нельзя раскисать», «нужно бороться» — эти фразы звучали снова и снова, несмотря на слёзы и ссоры, которых хватало. Были моменты, когда он говорил, что лучше бы выпить яду, чем так жить. Что ж, яду я ему, конечно, не давала, но тренировки продолжались.

И вскоре появились реальные результаты. Сначала он научился держать голову, сидеть, переворачиваться самостоятельно, подтягиваться на перекладине над кроватью. Дальше — коляска, вертикализация, ходунки, с которыми он постоянно заваливался на здоровую сторону, и мне казалось, что я не успею его подхватить. За ними — бассейн, вернувший ощущение силы в теле. И наконец — четырёхопорная трость и первые самостоятельные шаги.

Сегодня он может ходить сам, без опоры — хотя мышцы парализованной стороны всё ещё слабы.

Не жалеть!

Отдельная история — как мы добивались операции по установке титановой пластины взамен утраченной части черепа. В госпитале оперировать боялись - еще мешала аневризма. Тогда я напрямую вышла на нашего лечащего врача из Бурденко, добилась личной встречи. Он сказал: «Через три месяца после ранения приезжайте на обследование, мы возьмёмся».

Дальше начались обычные для нас хождения по мукам. Документы на перевод то отправляли, то приходил отказ — и по новой. Помог только личные контакты с лечащим врачом и хирургом. Саму пластину нам делали под заказ, специально под него, — это заняло около месяца. А потом операцию всё время откладывали: раненых было так много, что нам сначала назначали день операции, а потом в последний момент отменяли. Так продолжалось недели две.

И вот однажды ночью в палату зашёл врач и сказал всего три слова: «Едем на операцию». Я сама везла его по длинному коридору и подвезла к операционной. К слову, операционные работали, почти как конвейер: один пациент уезжает, тут же заезжает следующий.
Операция шла два часа и прошла хорошо. Дальше — тяжёлое восстановление: отёк, заплывший глаз, боль. Но именно после этой пластины, когда исчезло давление на открытый мозг, начались настоящие улучшения — и в движении, и в голове.

Титановая пластина