Заиграл «медленный танец», и к нам с подругой направились парни, с которыми нам совсем не хотелось танцевать. Чтобы избежать неловкости, мы решили схитрить и быстро пригласить кого-то сами.

Мы огляделись, увидели двух ребят и решили сами подойти к ним. Подруга была высокой и выбрала парня повыше, а я — Сергея, он был моего роста. Помню, как мы тогда закружили вокруг ёлки, и мне стало так комфортно, что всю ночь я сама постоянно приглашала его на танец. А под утро решила, что пора отступить — я всё же девочка...

Стою, и вдруг он сам идёт ко мне через зал, улыбается и приглашает на последний медленный танец. Мы смотрели друг другу в глаза и улыбались. С тех пор мы танцуем вместе больше двадцати лет.

Мы работали в одной сфере: адаптивная физкультура и реабилитация людей с инвалидностью. Тренировали, проводили региональные параспартакиады, волонтёрили.

Дома тоже всё шло своим чередом: четверо детей, старшая дочь вышла замуж. Мы уже потихоньку настраивались на то, что в ближайшем будущем станем дедушкой и бабушкой. В общем, обычная, понятная, размеренная жизнь. Так было до 2022 года…

В 2014 году мы всей семьёй отдыхали на Украине, а когда вернулись, там начались известные тяжёлые события. Сергей уже тогда порывался ехать помогать, но призыва не было. Но когда в 2022 году объявили о начале специальной военной операции, он сразу пошёл в военкомат и его… не взяли.

Скорее всего, из-за того, что у него была тройная бронь: многодетный отец (четверо детей), сельский учитель, и он ещё подрабатывал в колхозе.

Помню, как он тогда сильно расстроился, а я обрадовалась, решила: "ну и хорошо, значит, останется дома, никуда не поедет".

Но, как выяснилось позже, Серёжа рук не опустил. Он втайне от меня оставил свои данные сразу в нескольких военкоматах и просто ждал. И вот в один день ему позвонили отовсюду разом — сказали, что готовы его взять (подписать с ним контракт). И в тот же день он пришёл домой и коротко сказал: «Я ухожу».

Наступила полная тишина, у меня — ступор. Отговаривать я его не стала — знала, что это не сиюминутный порыв, он всё уже обдумал и решил. Но внутри меня всё замерло. Мне стало невыносимо страшно, в голове крутилась одна мысль: скорее всего, я вижу его сейчас в последний раз…

И чтобы просто не сойти с ума и заглушить эти мысли и эмоции, я заставила себя действовать — по уши ушла в его сборы…

Мы тогда взяли кредит, купили полное обмундирование, и на СВО он уехал с огромными сумками. Над ним даже смеялись, когда он уезжал такой «упакованный». Но зато у него было всё своё: и шлем, и бронежилет, и несколько лопат разных размеров, и спальник
— в общем, всё, что, по нашему мнению и опыту работы, могло потребоваться ему там...

Когда я наконец попала в госпиталь, Денис лежал в коме на аппарате ИВЛ. У него не было половины головы — справа осталась глубокая вмятина. Врачи открыто говорили: «Прогнозов не даём. Ждём месяц. Если выживет, то неизвестно, в каком состоянии останется мозг». Но по их глазам я видела — они не верят, что он выживет.

К слову, именно эти шлем и бронежилет, которые мы тогда купили, и спасли его жизнь в тот день…

В тот день был день рождения нашего младшего сына, и мы пошли в кинотеатр на премьеру «Чебурашки». Прямо во время сеанса засветился экран телефона. Я посмотрела и увидела сообщение от мужа. Читаю: «Ранен».

Ощущение было, будто обухом по голове ударили. Когда он уходил, было страшно вообще его потерять, а тут — дикий страх от неизвестности. Не понимаешь: сам муж это пишет или нет? А если он, то в каком он сейчас состоянии?
Дети досматривали фильм, а я уже была мыслями с Серёжей… Я написала своим старшим дочерям сообщение (хотя они сидели рядом), что их папа ранен…

Когда мы вышли из кинозала, я сразу сказала детям: «Я еду к нему сегодня, я еду сейчас». Куда ехать — никто не знал. Наш зять, муж старшей дочери, который сам прошёл через ранение, подсказал: обычно всех везут в Ростов-на-Дону, нужно только подождать хотя бы день, пока появится более точная информация, в какой именно госпиталь направят Серёжу. Но ждать я не могла.

Посоветовались с детьми и решили, что мы со второй дочкой поедем в Москву - основные военные госпиталя находятся там. А если Серёжа останется в Ростове-на-Дону или его перенаправят в другое место, то из Москвы добраться куда угодно намного легче и быстрее, чем из нашей Костромы.

Уже в поезде раздался звонок с незнакомого номера. Мужчина сказал: «Я в Ростове в госпитале, рядом ваш муж. Он очень тяжёлый, вы ему нужны». На вопрос о ранениях он ответил: «Он весь ранен. Голова, руки, ноги — всё». Я попросила передать трубку, Серёжа только кричал в ответ: «Лида, Лида!». Я закричала, что уже еду к нему.
Значит, он в Ростове — едем туда.

Вышли на вокзале Ростова, и новый звонок: Сергея срочно грузят на борт и отправляют в Военно-медицинскую академию им. Кирова в Санкт-Петербург.

Хотелось разрыдаться от бессилия — я вот-вот должна была его увидеть, а он снова улетает. Мы сразу купили билет на поезд до Санкт-Петербурга.

В Санкт-Петербурге нас встретили на вокзале знакомые, привезли в академию, помогли сделать пропуски.
Я бежала по коридорам, хотела бросить сумки и просто лететь к нему. Когда зашла, всё внутри меня поднялось и рухнуло. Вместо молодого, сильного, красивого мужа на койке лежал человек с тяжелейшими увечьями.

Но плакать было нельзя. Я ещё в поезде дочке объяснила: «Мы не имеем права показать свой испуг или слабость. Папе нужна уверенность и поддержка».

И я подошла и улыбнулась. Смотрела в его единственный оставшийся глаз и говорила: «Слава богу, ты живой. Теперь всё будет хорошо, ты в безопасности».

Он кричал от боли и шока, а мы с дочкой из последних сил держались, чтобы просто не разрыдаться там, в палате. Только когда мы вышли в коридор, у нас случилась истерика, мы зарыдали взахлёб. Мимо проходил хирург. Он остановился и сухо сказал: «У нас здесь не плачут… Это не поможет… Но нам нужна ваша помощь…».

Мы с женщиной по имени Люда начали помогать в палате. Убирали, мыли полы, носили и мыли утки — не только за моим мужем, за всеми ребятами. Дежурили после операций. Бойцов после наркоза сильно трясло: кого-то надо укрыть, кому-то дать попить, кому-то срочно позвать медсестру. Медперсонал это увидел, оценил, и вскоре меня начали считать фактически штатным сотрудником — разрешили находиться с мужем круглосуточно. Начались долгие месяцы реабилитации.

Сергей сильно похудел, весил мало, но ворочать его всё равно было тяжело. Он был прикован к аппаратам, из челюсти и головы сочилась кровь.

Чтобы поменять простыню или подушку, шевелить его было нельзя.
Я приноровилась: сначала приподниму на руке ноги, подсуну ткань, потом таз, потом спину. Одно неловкое движение — ему дико больно.
Первое время, пока заправляла постель, сама становилась мокрой насквозь от напряжения, и приходилось переодеваться. К слову, мой опыт в адаптивной физкультуре помог: мы постоянно разрабатывали каждый пальчик, фалангу за фалангой, массировали пятки. Учились заново открывать рот, пить, разговаривать. При этом я никогда раньше не обрабатывала раны на глазах и не фиксировала бинтами открытые раны на руках, где стояли аппараты. Всему приходилось учиться на ходу. Но самый главный мой страх в тот момент был связан с его рукой. Она отмирала…

Врачи боролись за неё, но она никак не приживалась. Из-за огромного разрыва нервов рука страшно отекала, она была просто гигантской и вообще не соответствовала размерам его тела.

Врачи не могли находиться в палате круглосуточно, поэтому следить за ней должна была я. Часами, на протяжении многих месяцев, я находилась у его койки с одной-единственной целью — потрогать его ладонь. Это было мучительно. Каждый раз ты несёшь свою руку к его пальцам и замираешь от страха: жива она ещё или уже отмирает? Кладёшь ладонь — если чувствуешь, что она хотя бы чуть-чуть тёплая, внутри происходит выдох: «Слава богу, тепло»

Но бывало так: трогаешь, а она холодная. Это значит — рука умирает прямо сейчас. Серёжа в этот момент не сводил с меня глаз. Он ловил каждое движение моего лица, проверял мою реакцию, пытался понять по мне, что с его рукой. А мне нужно было сдержаться, не показать паники, срочно бежать за хирургами и провожать его на экстренную операцию. И в какой-то момент врачи сказали: «Ампутация», а от меня требовалось подписать согласие

Это был ещё один из самых тяжелейших моментов в моей жизни — собственноручно подписать согласие на ампутацию руки своего мужа… Я тогда зашла в палату, мы посмотрели друг другу в глаза, и я сказала: «У нас есть дети, всё хорошо. Мы с тобой и с одной рукой проживём».

И в этот момент в палату привезли совсем молодого парня — у него не было ни рук, ни ног. Серёжа посмотрел на него и успокоился — понял, что остаться без одной руки для взрослого мужика — это ещё не самое страшное.

Я подписала документы, его увели в операционную, а я все эти часы провела на коленях в молитве. А вечером Серёжу вывезли: хирурги в самый последний момент решили рискнуть и провели сложнейшую экстренную пластику. Его ввезли в палату, я смотрю — а рука на месте. А через несколько дней хирург зашёл к нам в палату и коротко отрезал: «Всё хорошо, рука прижилась»…

Сейчас мы дома. Мы ведём прежнюю работу по адаптивной физкультуре по мере сил и занимаемся с местными ребятами в нашем местном патриотическом клубе. Учим их выживать в экстремальных условиях, рассказываем, как поступать в трудных ситуациях.
Я знаю точно: без поддержки близких наши ребята не справятся. Статистика в госпитале это подтверждает — те, за кем ухаживают родные, восстанавливаются быстрее. Сергей выжил и сохранил руку, конечно, в первую очередь благодаря нашим замечательным врачам и потому, что знал: я рядом круглосуточно, я контролирую всё — лечение, питание, гигиену и его моральный дух. Он был спокоен, потому что знал: я его не брошу, я люблю его и он нужен мне любым.