"САМА НЕ сдамся
и тебе не позволю"
и тебе не позволю"
проект "Жёны"
-
Регина -
Жена мобилизованного
-
https://t.me/Videmuspropositum
-
Москва
Я особо никогда не хотела выходить замуж. Мне много раз делали предложения, но я всегда находила повод отказаться. Скорее всего, по той причине, что ещё не нашла «того самого». А потом в фитнес-клуб, где я работала тренером, пришёл Денис. Сначала он просто тренировался с друзьями, я помогала ему с техникой, а потом, как будто между делом, между нами проскочила искра.
И в какой-то момент он подошёл и сказал: «Я хочу быть с тобой». А через месяц сделал предложение… Я глазом моргнуть не успела, как оказалась в ЗАГСе — с кольцом и штампом в паспорте. И уже спустя много лет, оглядываясь назад, понимаю, что тогда я нашла своего человека.
Но наш счастливый миг в жизни продлился совсем недолго — ровно до того момента, пока в новостных лентах не замелькало слово, перечеркнувшее планы миллионов семей…
И в какой-то момент он подошёл и сказал: «Я хочу быть с тобой». А через месяц сделал предложение… Я глазом моргнуть не успела, как оказалась в ЗАГСе — с кольцом и штампом в паспорте. И уже спустя много лет, оглядываясь назад, понимаю, что тогда я нашла своего человека.
Но наш счастливый миг в жизни продлился совсем недолго — ровно до того момента, пока в новостных лентах не замелькало слово, перечеркнувшее планы миллионов семей…
проект "Жёны"
Сама не сдамся и тебе не позволю» или история борьбы за жизнь мужа.
Не скажу, что к мобилизации мы были готовы, но по крайней мере — не раз обсуждали её дома. Денис сразу тогда сказал: «Бегать не буду. Прийдёт повестка — пойду». И она пришла.
Что иронично — сразу двоим: ему и его младшему брату. Я была уверена, что обоих не заберут, ведь кто-то должен остаться с их матерью (у неё инвалидность второй группы).
И с полной уверенностью или наивностью, что это какое-то недоразумение или банальная формальность, а там на месте разберутся — я сама отвезла их в военкомат. Они зашли внутрь, а через полчаса вышли на крыльцо и сказали, что забирают обоих.
Сказать, что я испытала шок — ничего не сказать. Ком стоял в горле, я была на грани истерики. Денис посмотрел на меня и тихо сказал: «Держись. Не плачь. Для меня это важно. Просто поддержи меня».
И я не заплакала. Нашла в сумке успокоительное, незаметно его «хряпнула», перевела дух и держалась, пока он не сел в автобус, двери не захлопнулись и он не уехал. Только тогда я села в машину и разрыдалась… Но потом вытерла слёзы и поняла: слезами горю не поможешь. И если я не смогла сделать так, чтобы он остался рядом со мной, то моя текущая и единственная задача — уберечь его там.
К слову, до этого дня я была абсолютно гражданским человеком. Термины вроде «броники», «теплаки», «гуманитарка» и классы баллистической защиты буквально пару дней назад казались мне какой-то параллельной вселенной, к которой я не имела и не хотела иметь никакого отношения. Но реальность изменилась. Я подняла и перевернула все возможные контакты и связи, нашла волонтёров, вышла на жён его сослуживцев, чтобы понять — что там по-настоящему нужно и что может сохранить его жизнь.
А когда Денис прислал фото штатной экипировки, я пришла в ужас… Особенно по поводу шлема… Что ж, через десятые руки я нашла и купила ему шлем усиленной защиты — новый, тяжёлый и надёжный.
И что символично — именно этот шлем через несколько месяцев спасёт ему жизнь: осколок пробивает шлем, проникает в голову, но шлем принимает на себя основной (смертельный) удар. И если бы не он, спасать было бы уже некого.
Что иронично — сразу двоим: ему и его младшему брату. Я была уверена, что обоих не заберут, ведь кто-то должен остаться с их матерью (у неё инвалидность второй группы).
И с полной уверенностью или наивностью, что это какое-то недоразумение или банальная формальность, а там на месте разберутся — я сама отвезла их в военкомат. Они зашли внутрь, а через полчаса вышли на крыльцо и сказали, что забирают обоих.
Сказать, что я испытала шок — ничего не сказать. Ком стоял в горле, я была на грани истерики. Денис посмотрел на меня и тихо сказал: «Держись. Не плачь. Для меня это важно. Просто поддержи меня».
И я не заплакала. Нашла в сумке успокоительное, незаметно его «хряпнула», перевела дух и держалась, пока он не сел в автобус, двери не захлопнулись и он не уехал. Только тогда я села в машину и разрыдалась… Но потом вытерла слёзы и поняла: слезами горю не поможешь. И если я не смогла сделать так, чтобы он остался рядом со мной, то моя текущая и единственная задача — уберечь его там.
К слову, до этого дня я была абсолютно гражданским человеком. Термины вроде «броники», «теплаки», «гуманитарка» и классы баллистической защиты буквально пару дней назад казались мне какой-то параллельной вселенной, к которой я не имела и не хотела иметь никакого отношения. Но реальность изменилась. Я подняла и перевернула все возможные контакты и связи, нашла волонтёров, вышла на жён его сослуживцев, чтобы понять — что там по-настоящему нужно и что может сохранить его жизнь.
А когда Денис прислал фото штатной экипировки, я пришла в ужас… Особенно по поводу шлема… Что ж, через десятые руки я нашла и купила ему шлем усиленной защиты — новый, тяжёлый и надёжный.
И что символично — именно этот шлем через несколько месяцев спасёт ему жизнь: осколок пробивает шлем, проникает в голову, но шлем принимает на себя основной (смертельный) удар. И если бы не он, спасать было бы уже некого.
Часть 1. Мобилизация
Сейчас этот шлем лежит у нас дома, в нём дыра и засохшая кровь. Мне говорят: «Выброси, плохая примета». А я верю в хорошие приметы. Он уберёг моего мужа, значит, он останется с нами.
16 января 2023 года мне позвонили его братья. Денис был на первой линии, без связи, а они — на второй. О ранении им сказал сослуживец Дениса, который на себе вытаскивал его с поля боя, а потом, держа его голову в пробитом шлеме, летел в санитарной «буханке» к месту эвакуации. Братья тогда мне сказали всего пару слов: «Денис ранен. Мы не знаем, где он».
Сначала у меня было оцепенение, но практически сразу пришло чёткое осознание, что нужно действовать — и в тот день я подключила, как мне казалось, всю страну: волонтёров, друзей, коллег, даже заводчиков собак (у нас несколько собак). Мы перепроверяли списки однофамильцев, обзванивали военкоматы, госпитали, связывались со всеми, кто мог, по моему мнению, иметь хоть немного информации о Денисе. В итоге через МЧС узнала: Военно-медицинская академия им. Кирова, Санкт-Петербург, реанимация нейрохирургии.
В голове всё сдавило от страха, отчаяния и боли, но я сразу же решила ехать к нему в Санкт-Петербург. К счастью, коллега Дениса — Лёва — предложил отвезти меня в госпиталь, и уже в тот же день я оказалась в совершенно чужом для меня городе.
Когда я наконец попала в госпиталь, Денис лежал в коме на аппарате ИВЛ. У него не было половины головы — справа осталась глубокая вмятина. Врачи открыто говорили: «Прогнозов не даём. Ждём месяц. Если выживет, то неизвестно, в каком состоянии останется мозг». Но по их глазам я видела — они не верят, что он выживет.
Сначала у меня было оцепенение, но практически сразу пришло чёткое осознание, что нужно действовать — и в тот день я подключила, как мне казалось, всю страну: волонтёров, друзей, коллег, даже заводчиков собак (у нас несколько собак). Мы перепроверяли списки однофамильцев, обзванивали военкоматы, госпитали, связывались со всеми, кто мог, по моему мнению, иметь хоть немного информации о Денисе. В итоге через МЧС узнала: Военно-медицинская академия им. Кирова, Санкт-Петербург, реанимация нейрохирургии.
В голове всё сдавило от страха, отчаяния и боли, но я сразу же решила ехать к нему в Санкт-Петербург. К счастью, коллега Дениса — Лёва — предложил отвезти меня в госпиталь, и уже в тот же день я оказалась в совершенно чужом для меня городе.
Когда я наконец попала в госпиталь, Денис лежал в коме на аппарате ИВЛ. У него не было половины головы — справа осталась глубокая вмятина. Врачи открыто говорили: «Прогнозов не даём. Ждём месяц. Если выживет, то неизвестно, в каком состоянии останется мозг». Но по их глазам я видела — они не верят, что он выживет.
Часть 2: Ранение, реанимация и ежедневная борьба за жизнь
Когда я наконец попала в госпиталь, Денис лежал в коме на аппарате ИВЛ. У него не было половины головы — справа осталась глубокая вмятина. Врачи открыто говорили: «Прогнозов не даём. Ждём месяц. Если выживет, то неизвестно, в каком состоянии останется мозг». Но по их глазам я видела — они не верят, что он выживет.
Именно тогда я узнала, что реальная кома — это совсем не то, что нам показывают в голливудском кино. В фильмах человек просто безмятежно спит, а потом вдруг открывает глаза, улыбается и сразу всех узнаёт. В жизни это долгий, мучительный, ступенчатый процесс, где каждый шаг сопровождается судорогами, сбоями систем жизнеобеспечения и постоянными откатами назад. И в такие моменты казалось, что смерть вот-вот победит...
Именно тогда я узнала, что реальная кома — это совсем не то, что нам показывают в голливудском кино. В фильмах человек просто безмятежно спит, а потом вдруг открывает глаза, улыбается и сразу всех узнаёт. В жизни это долгий, мучительный, ступенчатый процесс, где каждый шаг сопровождается судорогами, сбоями систем жизнеобеспечения и постоянными откатами назад. И в такие моменты казалось, что смерть вот-вот победит...
Выйдя из госпиталя, я побродила по городу (тогда ещё шёл, как назло, снежно-ледяной январский дождь), выревела всё, что могла, а потом приказала себе: «Хватит», села и составила план того, что (по моему мнению) нужно изучать в области черепно-мозговых травм. И всё, что я находила в медицинских книгах, монографиях и исследованиях, сразу же применялось на практике, как только меня впускали в палату.
Но ситуацию осложняло ещё и то, что медицинский персонал физически не успевал уделять внимание каждому — раненых парней было слишком много. Тогда я решила взять ситуацию в свои руки: купила медицинский халат, тапочки и начала работать по чёткому (составленному мной) плану. Каждый день я делала ему гигиену, суставную гимнастику, включала музыку, читала вслух книги. Врачи подглядывали за мной через окошко палаты — они никогда не видели, чтобы жена вела себя так.
Но ситуацию осложняло ещё и то, что медицинский персонал физически не успевал уделять внимание каждому — раненых парней было слишком много. Тогда я решила взять ситуацию в свои руки: купила медицинский халат, тапочки и начала работать по чёткому (составленному мной) плану. Каждый день я делала ему гигиену, суставную гимнастику, включала музыку, читала вслух книги. Врачи подглядывали за мной через окошко палаты — они никогда не видели, чтобы жена вела себя так.
Также включилась тренерская привычка: с первого дня я завела дневник. Фиксировала сатурацию, температуру, особенности дыхания, малейшее движение века или пальца, спастику, тонус мышц. И то, что чувствовала сама...
Днём я была в палате, ночами — училась. Скупала медицинские книги, изучала клинические случаи, звонила в институты: «Мне не нужны ваши дипломы, я готова заплатить, просто дайте мне знания!» Я вгрызалась в сестринское дело, физиотерапию, логопедию и нейрореабилитацию. В общем, десятки прочитанных книг, прослушанных лекций, пройденных курсов, чтобы помочь мужу.
Днём я была в палате, ночами — училась. Скупала медицинские книги, изучала клинические случаи, звонила в институты: «Мне не нужны ваши дипломы, я готова заплатить, просто дайте мне знания!» Я вгрызалась в сестринское дело, физиотерапию, логопедию и нейрореабилитацию. В общем, десятки прочитанных книг, прослушанных лекций, пройденных курсов, чтобы помочь мужу.
Параллельно пришлось научиться выбивать законные права в отношении мужа (те, кто проходил или попадал в подобные ситуации — поймут меня), искать, просить, подключать различные фонды, потому что финансово вытянуть весь процесс реабилитации практически невозможно.
Помню, тогда многие женщины в палатах говорили мне: «Я гордая, я не буду унижаться и просить». А я отвечала: «Если нужно, я встану на колени и буду ползти. Зачем мне моя гордость без него?» Меня посылали столько раз, что я сбилась со счёта. Ну и что? Закрылась дверь — я лезла в окно. Закрыли окно — искала форточку. Выход есть всегда, если ты готов переступить через эго ради жизни любимого человека.
И к слову, всё это приносило результаты. В итоге муж вышел из комы… точнее, выходил из неё — дважды!
Первый раз — через три месяца. Он пришёл в сознание, мы не могли наговориться, но мозг ещё не понимал, что произошло. А потом случился тяжелейший откат, и он снова ушёл.
Помню, тогда многие женщины в палатах говорили мне: «Я гордая, я не буду унижаться и просить». А я отвечала: «Если нужно, я встану на колени и буду ползти. Зачем мне моя гордость без него?» Меня посылали столько раз, что я сбилась со счёта. Ну и что? Закрылась дверь — я лезла в окно. Закрыли окно — искала форточку. Выход есть всегда, если ты готов переступить через эго ради жизни любимого человека.
И к слову, всё это приносило результаты. В итоге муж вышел из комы… точнее, выходил из неё — дважды!
Первый раз — через три месяца. Он пришёл в сознание, мы не могли наговориться, но мозг ещё не понимал, что произошло. А потом случился тяжелейший откат, и он снова ушёл.
А второй раз я вытаскивала его полгода (полтора года в общей сложности мы провели в реанимации).
И вот в какой-то момент мне на телефон приходит видео от врача: Денису сняли трахеостому. Он смотрит в камеру, по щеке течёт слеза, и он шепчет: «Регина... соскучился». «Громче скажи!» — говорит врач, а он: «Соскучился...».
И вот в какой-то момент мне на телефон приходит видео от врача: Денису сняли трахеостому. Он смотрит в камеру, по щеке течёт слеза, и он шепчет: «Регина... соскучился». «Громче скажи!» — говорит врач, а он: «Соскучился...».
В тот день я поняла, что вытащила его во второй раз. К слову, у него не было ни одного пролежня, ни одной контрактуры — я сохранила его тело в идеальном состоянии.
Я также планировала установить титановую пластину, но консилиум ВМА им. Кирова вынес вердикт: «Риск летального исхода огромный. То, что вы дважды вернули его к жизни — чудо, но наркоз его убьёт». И тогда я поняла, что ресурсы питерского госпиталя исчерпаны. Нужно было перевозить Дениса в Москву, в НМИЦ высоких медицинских технологий им. А. А. Вишневского.
Я также планировала установить титановую пластину, но консилиум ВМА им. Кирова вынес вердикт: «Риск летального исхода огромный. То, что вы дважды вернули его к жизни — чудо, но наркоз его убьёт». И тогда я поняла, что ресурсы питерского госпиталя исчерпаны. Нужно было перевозить Дениса в Москву, в НМИЦ высоких медицинских технологий им. А. А. Вишневского.
Спецтранспорт нам выделить не могли — раненых слишком много. Помог работодатель Дениса и фонд, который взялся нас курировать — нас везли из Санкт-Петербурга в Москву на реанимационной скорой: парень весом под 40 килограммов, без половины головы, по разбитой дороге…
И начался новый этап. Если в Санкт-Петербурге была возможность поспать дома, то здесь я поселилась с ним в палате и жила рядом в режиме 24/7 уже в качестве «реанимационной медсестры». Примерно это выглядело так: ты открываешь живот мужа, а оттуда торчит трубка гастростомы для кормления. Тебе говорят: «Обрабатывай, прочищай от слизи, санируй». И подытоживают, что любая ошибка — его смерть. Пришлось научиться делать всё чётко, быстро и правильно.
Про то время могу сказать, что каждое утро, да и в целом мой день — это был «день сурка». Полтора часа намываешь, обрабатываешь, кормишь через трубку, одеваешь и мчишь по процедурам.
Конечно, бывали дни, когда всё шло наперекосяк: температура под 40, рвота, диарея. Позже нашли камни в почках, затем Денис подхватил ковид. Нас изолировали. Шунт в голове не справлялся, начался отёк мозга… Но и это смогли пройти.
Пока мы лежали в «Вишневского», всё же проблему с почками решили — местные урологи ювелирно, без разрезов убрали камни. И я подумала: мы ведь в главном центре, здесь лучшие нейрохирурги, надо пробовать установить титановую пластину. Но меня сразу предупредили: «Либо судороги и летальный исход, либо откат в вегетативное состояние. В любом случае — готовьтесь к худшему».
Операция длилась 6 часов. Всё прошло удачно. Через два часа после наркоза Денис открыл глаза, посмотрел на меня и показал большой палец: «Во!»
И начался новый этап. Если в Санкт-Петербурге была возможность поспать дома, то здесь я поселилась с ним в палате и жила рядом в режиме 24/7 уже в качестве «реанимационной медсестры». Примерно это выглядело так: ты открываешь живот мужа, а оттуда торчит трубка гастростомы для кормления. Тебе говорят: «Обрабатывай, прочищай от слизи, санируй». И подытоживают, что любая ошибка — его смерть. Пришлось научиться делать всё чётко, быстро и правильно.
Про то время могу сказать, что каждое утро, да и в целом мой день — это был «день сурка». Полтора часа намываешь, обрабатываешь, кормишь через трубку, одеваешь и мчишь по процедурам.
Конечно, бывали дни, когда всё шло наперекосяк: температура под 40, рвота, диарея. Позже нашли камни в почках, затем Денис подхватил ковид. Нас изолировали. Шунт в голове не справлялся, начался отёк мозга… Но и это смогли пройти.
Пока мы лежали в «Вишневского», всё же проблему с почками решили — местные урологи ювелирно, без разрезов убрали камни. И я подумала: мы ведь в главном центре, здесь лучшие нейрохирурги, надо пробовать установить титановую пластину. Но меня сразу предупредили: «Либо судороги и летальный исход, либо откат в вегетативное состояние. В любом случае — готовьтесь к худшему».
Операция длилась 6 часов. Всё прошло удачно. Через два часа после наркоза Денис открыл глаза, посмотрел на меня и показал большой палец: «Во!»
Пластину поставили, но когнитивные функции были на нуле. Врачи снова завели старую песню: «Это ваш предел. Он не встанет. Не будет шутить и разговаривать. Левая сторона парализована, он ею никогда не увидит».
Из-за травмы лобной доли такие пациенты часто ломаются, впадают в плаксивую жертвенность. Даже фонд тогда засомневался, что дальше могут быть хоть какие-то улучшения.
А я упрямая. Вгрызалась в каждую методику, искала и подключала лучших специалистов.
Мы использовали всё: биоакустическую коррекцию, нейрофизиологические комплексы, отслеживали малейшую активность — всё приближало нас к нашей цели на миллиметр.
Самое страшное на этом пути — не физическое состояние мужа, а момент, когда ты начинаешь проецировать его ужас на себя. Представьте: взрослый, сильный мужчина заперт внутри собственного тела. Он всё слышит и видит, но не может сказать, не может пошевелить рукой, ходит под себя в памперс. Люди уходят от таких больных не потому, что не любят, а потому, что им дико и страшно на это смотреть, они боятся увидеть в этом зеркале себя. А я не боялась.
Из-за травмы лобной доли такие пациенты часто ломаются, впадают в плаксивую жертвенность. Даже фонд тогда засомневался, что дальше могут быть хоть какие-то улучшения.
А я упрямая. Вгрызалась в каждую методику, искала и подключала лучших специалистов.
Мы использовали всё: биоакустическую коррекцию, нейрофизиологические комплексы, отслеживали малейшую активность — всё приближало нас к нашей цели на миллиметр.
Самое страшное на этом пути — не физическое состояние мужа, а момент, когда ты начинаешь проецировать его ужас на себя. Представьте: взрослый, сильный мужчина заперт внутри собственного тела. Он всё слышит и видит, но не может сказать, не может пошевелить рукой, ходит под себя в памперс. Люди уходят от таких больных не потому, что не любят, а потому, что им дико и страшно на это смотреть, они боятся увидеть в этом зеркале себя. А я не боялась.
Третий этап — возвращение личности — занял три года ежедневного, изнуряющего труда. Мы часами работали в залах ЛФК: разрабатывали корпус, возвращали опору ногам, ловили баланс.
Когда я наконец попала в госпиталь, Денис лежал в коме на аппарате ИВЛ. У него не было половины головы — справа осталась глубокая вмятина. Врачи открыто говорили: «Прогнозов не даём. Ждём месяц. Если выживет, то неизвестно, в каком состоянии останется мозг». Но по их глазам я видела — они не верят, что он выживет.
Каждый день мы продвигались вперёд, заново выстраивая связь между сознанием и телом. В перерывах Денис находил силы сфокусировать взгляд, удержать внимание, просто поговорить. Мы учились всему заново.
Когда я наконец попала в госпиталь, Денис лежал в коме на аппарате ИВЛ. У него не было половины головы — справа осталась глубокая вмятина. Врачи открыто говорили: «Прогнозов не даём. Ждём месяц. Если выживет, то неизвестно, в каком состоянии останется мозг». Но по их глазам я видела — они не верят, что он выживет.
Каждый день мы продвигались вперёд, заново выстраивая связь между сознанием и телом. В перерывах Денис находил силы сфокусировать взгляд, удержать внимание, просто поговорить. Мы учились всему заново.
Часть 3: Возвращение к жизни
И среди этой бесконечной больничной рутины оставалось главное — то, ради чего всё это затевалось. Моменты, когда можно было просто выдохнуть, обнять друг друга и на секунду забыть о диагнозах. Бывали и светлые минуты, когда мы могли улыбнуться вместе с врачами, сделать фото в зеркале и порадоваться маленькой победе. Именно эти мгновения давали силы двигаться дальше, уже больше чем три года.
Три года. Как-то к нам подошли врачи и шутят: «У вас голова сейчас выглядит лучше, чем на фотографии в паспорте». Он улыбается и отвечает: «Уверен, всё будет хорошо». Знаете, почему он уверен? Потому что он так хочет. И я уверена, что всё получится.
Если бы вы спросили меня в первый год, были ли у него шансы выжить без меня, я бы сказала: «Наверное, да, медицина сейчас сильная». Теперь, пройдя этот путь, я знаю ответ, и его знает каждый лечащий врач. Шансов не было. Его вытащили золотые руки хирургов, наша любовь, строгая система контроля и абсолютное, до одури, упрямство.
Я часто вижу жён, у которых жизнь тоже разделилась на «до» и «после». Я не имею права давать им советы, но могу рекомендовать. Первая заповедь — идеальная гигиена, это щит от инфекций. Это особенно важно, когда организм борется за жизнь. Вторая — ЛФК и движение с первого дня. Третья — нейрореабилитация. И самое главное — любовь и вера.
Когда у меня опускаются руки, я строю внутри себя защитный вакуум. Смотрю на красивую улицу, радуюсь, что наши животные дома здоровы, помогаю кому-то в коридоре госпиталя — и силы возвращаются.
Сегодня мой муж совсем не тот, которого я увидела в первый раз в палате. Сам ест, пьёт, шутит, говорит столько и так часто, что порой его очень сложно остановить. А я и не останавливаю... Я так долго этого ждала и к этому стремилась. Мой муж, на котором три года назад врачи поставили крест, возвращается к нормальной жизни.
И что я могу сказать — «жизнь — это не прямая линия, это качели». Вас будут бросать в темноту и говорить, что это конец. Не верьте. Если перед вами закрыли дверь — лезьте в окно. Прорывайтесь сквозь любые щели. Потому что пока вы боретесь — ваш родной и близкий человек жив!
Если бы вы спросили меня в первый год, были ли у него шансы выжить без меня, я бы сказала: «Наверное, да, медицина сейчас сильная». Теперь, пройдя этот путь, я знаю ответ, и его знает каждый лечащий врач. Шансов не было. Его вытащили золотые руки хирургов, наша любовь, строгая система контроля и абсолютное, до одури, упрямство.
Я часто вижу жён, у которых жизнь тоже разделилась на «до» и «после». Я не имею права давать им советы, но могу рекомендовать. Первая заповедь — идеальная гигиена, это щит от инфекций. Это особенно важно, когда организм борется за жизнь. Вторая — ЛФК и движение с первого дня. Третья — нейрореабилитация. И самое главное — любовь и вера.
Когда у меня опускаются руки, я строю внутри себя защитный вакуум. Смотрю на красивую улицу, радуюсь, что наши животные дома здоровы, помогаю кому-то в коридоре госпиталя — и силы возвращаются.
Сегодня мой муж совсем не тот, которого я увидела в первый раз в палате. Сам ест, пьёт, шутит, говорит столько и так часто, что порой его очень сложно остановить. А я и не останавливаю... Я так долго этого ждала и к этому стремилась. Мой муж, на котором три года назад врачи поставили крест, возвращается к нормальной жизни.
И что я могу сказать — «жизнь — это не прямая линия, это качели». Вас будут бросать в темноту и говорить, что это конец. Не верьте. Если перед вами закрыли дверь — лезьте в окно. Прорывайтесь сквозь любые щели. Потому что пока вы боретесь — ваш родной и близкий человек жив!
Сама не сдамся и тебе не позволю | Регина
Смотреть полный выпуск на Rutube
Сама не сдамся и тебе не позволю | Регина
Смотреть полный выпуск в VK
Выпуски проекта "Жёны"
Выпуск подготовлен при поддержке:
