А быть женой боевого офицера — мой муж ещё до СВО воевал в Сирии — значит понимать: риск для его жизни не абстрактный, а вполне реальный. Но это был мой осознанный выбор, такой же, как его выбор стать военным, — я никогда не просила его сменить профессию. Его участие в боевых действиях я всегда воспринимала как мужество и его долг, а не как повод для страха или беспокойства.

Но выйти из состояния шока мне помогла его старшая сестра: «Алён, я научила его писать правой рукой, научу и левой». С этой мыслью я на следующий день полетела из Архангельска в Москву, к нему в госпиталь Вишневского.
Накануне вылета он снова позвонил и попросил не приезжать: «Не надо, Алёна». Я ответила: «Ага, сейчас. Я ж твоя жена. Я приеду, и даже не обсуждается».

Я летела и не понимала, как себя вести при нём, что сказать, как реагировать — обнять, подбодрить, пожалеть? Перед вылетом купила ему новый телефон и бритвенный станок: раз левая рука ещё есть, значит, научимся ей пользоваться.
Это и был тот самый день, с которого началась моя история. Я дождалась, когда его спустили из реанимации в палату, подошла — он был укрыт простынёй, тела почти не видно, смотрел на меня растерянно и повторял: «Алён, всё будет хорошо». Я ответила уверенно: «Конечно, всё будет хорошо. Вот, я купила тебе новый телефон — будешь мне звонить». А потом он поднял левую руку, точнее то, что от неё осталось, — и я поняла: нет и её. Не подала виду, сказала: «Ничего страшного, что-нибудь придумаем». Он попросил сок, я вышла за дверь — и там меня накрыло во второй раз.
Но в этот раз шока и страха как таковых не было. Было ощущение полной растерянности — я не понимала, что мне делать и что говорить, как ему помочь. Самой тяжёлой мыслью в тот момент была не мысль «я не справлюсь», а другая: каково ему сейчас — лежать и быть абсолютно беспомощным. Вырыдалась, купила сок, вернулась к нему с улыбкой в палату.
В палате он был самым тяжёлым пациентом — впрочем, как говорили врачи, и на всём этаже тоже. Бронежилет и каска спасли внутренние органы и голову: не пострадали ни живот, ни спина, ни череп — только конечности и лицо. Ампутационные раны специально не зашивали: врачи ждали, какая ткань ещё жизнеспособна, а какая начала отмирать от ударной волны, — поэтому он поступил с открытыми ранами, через которые была видна кость. К большой кровопотере и болевому шоку добавился ещё и сепсис: инфекция в крови оказалась устойчивой ко всем антибиотикам и грозила отказом сразу нескольких органов. Речь шла уже не только о конечностях, а о жизни в самом прямом смысле.
Мои врачебные знания тогда очень пригодились — думаю, именно они помогли спасти ему печень и почки. У травматологов и хирургов своя задача: спасти конечность, а в тонкостях работы остальных систем организма им разбираться было не нужно, да и времени на это у них не было. Я же, зная результаты анализов, сама «подлечивала» его внутренние органы: покупала нужные лекарства, задавала лечащему врачу бесконечные вопросы — «а если случится вот это, что тогда?» и действовала.

Как я говорила, он был в тяжёлом состоянии. Причём, в настолько тяжёлом, что мне предложили остаться вместе с ним в госпитале: как раз перед Новым годом освободилась соседняя койка, и медсёстры спросили, не хочу ли я пожить рядом. Я согласилась не раздумывая.
Обычный медперсонал просто физически не мог давать ту помощь, которая требовалась ежеминутно. Почти три месяца у него держалась лихорадка под 39 — я меняла по несколько раз в день насквозь мокрые простыни и обтирала его холодной тканью, потому что жаропонижающее нельзя давать бесконечно. Промывала раны, массировала единственную оставшуюся ногу, чтобы не было пролежней. Брила и стригла его — даже в таком состоянии он оставался офицером, который хотел выглядеть хорошо.
Мы прожили в госпитале Вишневского вместе, на соседних койках, полгода — 24 часа в сутки, семь дней в неделю. Все дни были похожи один на другой: температура, обтирание, смена белья, кормление — и по кругу. Единственным отдыхом для меня был выход в магазин — час подышать воздухом, посмотреть на людей. Иногда мы вместе смотрели какой-нибудь мотивационный фильм — он немного отвлекался, да и я тоже.
Самым тяжёлым в те месяцы была неопределённость с оставшейся ногой — открытый перелом, распад тканей и постоянный вопрос: спасут её или нет. Каждый раз, когда его увозили на очередную операцию, было страшно — не знаешь, каким он вернётся.
Отдельная и большая благодарность своей семье: 24 на 7 — это очень сложно, я уставала физически и морально, каждые полчаса вставая проверять его состояние. Я не стеснялась признаться, что устала, и просила о помощи: меня подменяли — на неделю-две приезжала его сестра, потом мама, а я уезжала домой к детям, отдыхала и возвращалась совсем другим человеком. Себя тоже нельзя забывать и нельзя «забивать» на себя: даже позже, когда я уже не жила в палате постоянно, я находила время на парикмахерскую, маникюр — это тоже своего рода терапия, после которой я приходила к нему в другом настроении, готовая к дальнейшей борьбе за его жизнь и здоровье.

Уже в первые дни он дважды предлагал мне уйти. В первый раз — ещё по телефону, до того, как я приехала. Второй раз — уже в госпитале, примерно через неделю: «Алёна, ты можешь уйти, я не буду в обиде, буду помогать с детьми, чем смогу, но не хочу портить тебе жизнь». Я отвечала одно и то же: нет, я никуда не уйду, перестань. Это мой выбор, а не обязанность или долг — я просто хочу быть с ним.
Помню, как знакомая как-то сказала мне: «Алён, ты же ещё молодая, можешь родить ребёнка, можешь всё изменить». Да, могу — и он это тоже прекрасно понимает. И именно потому, что он это понимает, он каждый день выбирает бороться за свою жизнь, а не сдаётся, — вот что также даёт и мне мотивацию оставаться с ним рядом. Я не спасатель. Если человек сам не хочет себя спасти — никто его не спасёт. Я с ним, потому что вижу: он хочет жить. Лежал бы на диване, ничего не делая, — скорее всего, я бы ушла.
Я не из тех женщин, что кладут свою жизнь на алтарь ради мужчины, даже самого любимого. Я всегда буду рядом, помогу всем, чем смогу, — но он должен сам хотеть выздороветь и стремиться вернуться к привычной жизни.

Жалела я его только первые два дня. На третий проснулась с мыслью: всё, хватит, надо работать. С тех пор больше не жалела. Больно после операции? Понимаю. Но расслабляться нельзя ни в коем случае. Надо делать — значит, надо; не хочешь — никто за тебя не сделает: ни я, ни медсестра, ни санитар. Либо делаешь, либо потом столкнёшься с последствиями. Мотивация у нас строится именно на этом — иногда доходило и до шантажа: не будешь делать упражнения — не буду кормить. Звучит цинично и грубо, но работает.
Ссоры, конечно, случались — и до сих пор бывают моменты, когда он мне говорит: «Как ты можешь так со мной разговаривать, ты меня не любишь». А я отвечаю: любовь у всех проявляется по-разному. Кто-то сюсюкает, а кто-то в трудную минуту сознательно отказывается жалеть — но это тоже своего рода любовь: ради того, чтобы человеку потом стало лучше. Моя любовь именно такая: я такими моментами заставляю его что-то делать. Думаю, потом он скажет мне спасибо.

Врачи сразу предупредили: о протезировании в первые месяцы после ранения даже речи быть не может — сначала боремся за жизнь. Хотя золотое время для установки протезов после ампутации — примерно месяц, пока мышечная память ещё свежа. Мы в эти сроки, конечно, не уложились — слишком тяжёлым было состояние, раны оставались открытыми.
Как только разрешили, начали вертикализацию: специальный аппарат постепенно поднимает человека из горизонтального положения в вертикальное — иначе от резкого подъёма после долгого лежания кружится голова и отвыкает сердечно-сосудистая система. Я пересаживала его в коляску и возила к аппарату — так продолжалось около месяца. Потом подключили силовые упражнения: за полгода лежания у него атрофировались почти все мышцы, и я купила утяжелители для рук.
В госпитале дело так и не дошло до полноценной реабилитации — слишком долго он оставался тяжёлым: после назначенных получаса массажа или пятнадцати минут физиотерапии он снова возвращался в палату и лежал. Хотя результаты всё же были: он стабилизировался, перейдя из тяжёлого состояния в удовлетворительное. Мы отказались от дальнейшего протезирования по линии Минобороны и поехали домой — и я не пожалела об этом ни секунды: начиналась настоящая работа — полноценная реабилитация и его приспособление к обычной жизни.

Приехав домой, мы сразу договорились: как в больнице ухаживать за ним я не буду — дома у меня своих обязанностей хватает, надо было придумать, как сделать быт удобным, чтобы он мог всё делать сам. Убрали ванну, сделали душ, поменяли сантехнику под его культи. Поменяли домофон на такой, что открывается одной кнопкой, — и он сам принимает курьеров.
Дома он не пациент. У него есть свои обязанности, как у любого члена семьи: следит за продуктами и заказывает их через приложение, купил робот-пылесос, который сам моет и сушит полы. Все звонки и «бумажная бюрократия» — коммунальные вопросы, детский сад, школа, вызов сантехника — тоже на нём: набирает сообщения одной рукой, придерживая телефон, или надиктовывает голосом.
Не забываю я и про его реабилитацию: он занимается с тренером — молодым мужчиной, которого мы, можно сказать, нашли по счастливому стечению обстоятельств. Он не только наращивает мужу мышечную массу, но и по сути работает психологом: с ним можно и пошутить, и обсудить что-то серьёзное — то, что мужчине проще обсуждать с мужчиной, а не с женой.
Придя к нам, тренер поставил такие же условия, как когда-то и я: «Если ты будешь отдаваться тренировкам на сто пятьдесят процентов — занимаемся. Будешь жалеть себя, откладывать — тренировки закончатся». Муж согласился, и они до сих пор тренируются в полную силу.
Первые самостоятельные шаги случились как раз на одной из тренировок. Сначала он ходил с ходунками, держась за тренера, — и в какой-то момент тренер сказал: «Олег, давай сам, ты можешь», убрал ходунки и просто подстраховывал сзади. Я успела заснять этот момент на камеру: неуверенный первый шаг — у меня перехватило дыхание, — потом второй. Наша маленькая дочка тоже была рядом, увидела, что папа идёт, расплакалась от радости и побежала его обнимать. Это был, конечно, огромный праздник для всей семьи — и в первую очередь мы поблагодарили тренера.

При всех наших успехах, проблема с оставшейся ногой до сих пор не решена: открытый перелом так и не сросся, образовался ложный сустав, и, судя по всему, впереди ещё не одна операция. Пока на ноге стоит аппарат Илизарова, он не может нормально сидеть за столом, а значит, пока не может как следует практиковаться в управлении протезами для рук.
Но я продолжаю требовать от него больше, чем он, как ему кажется, может, — и, возможно, именно это его и мотивирует. Он ругается: «Ты хочешь, чтобы всё и сразу?» — «Да, хочу». Но это позволяет мыслить шире, искать разные варианты — и, думаю, именно поэтому он добился того, чего добился: спокойно выходит на улицу, не боится людей, занимается на стадионе, поднимает серьёзные веса, ходит на протезе (пока это простой шинно-кожаный протез, даже не бионический) в сочетании с аппаратом на другой ноге — и не боится ходьбы. Для меня это победа.

Мне часто говорят: «Алён, я бы так не смогла, ты наш ориентир». А я отвечаю: а разве у меня есть выбор поступить иначе? Я просто делаю то, что должна, справляюсь с тем, с чем могу, — постепенно. Я сильная, но я не героиня.
Женщинам, которые только встают на этот путь, я бы сказала: не сдавайтесь. В моменте не всегда очевидно, чем закончится ваша история, — иногда кажется, что всё плохо и непонятно, как жить дальше. Но важно не сдаться и каждый день продолжать делать то, что в твоих силах, — а потом однажды оглянешься назад и подумаешь: чего я вообще боялась, всё оказалось не так страшно.
Также не жалейте своих мужчин — мотивируйте их, чтобы они не раскисали. Я ведь с самого начала выбрала для себя: не жалеть, а требовать; не спасать, а мотивировать. Даже тренера ему под стать нашли — с теми же правилами. Только хардкор, только характер — только так будет результат.
И этот принцип касается не только мужей, но и нас самих: мы не имеем права давать себе слабину и раскисать. В такой ситуации женщина — как флагман, который задаёт направление, а мужчина под этот ритм подстраивается: раскиснет она — раскиснет и он. Просите о помощи, если она нужна, — меняйтесь с родными, отдыхайте, набирайтесь сил. Это не стыдно и не эгоистично, это необходимо, чтобы было что отдавать дальше.
Только вместе можно пройти через такие трудности — не важно, ранение это, болезнь или что-то другое. А для чего ещё нужна семья, если не для того, чтобы поддерживать друг друга и знать, что ты не один. И потом, оглядываясь назад, каждый раз будешь думать: мы это пережили — и теперь всё хорошо.